Любовь ГЕРМАНОВА начала она сниматься в кино в пятнадцать лет.
— Меня позвали в фильм «Анискин и Фантомас», — вспоминает Любовь Алексеевна. — Там был такой эпизод. Михаил Жаров спрашивал: «Люба, хочешь яблоко?» А я отвечала: «Хочу».
— Кратко. Зато дебют — с самим Жаровым.
— Потом был культовый тогда фильм «Совершеннолетние».
— И, наверное, после школы перед вами не стоял вопрос о выборе профессии?
— Да, я занималась в разных кружках: в Театре юных москвичей, студии художественного слова. Все было открыто, доступно, бесплатно.
Но в институт кинематографии (ВГИК) я не собиралась. Мне казалось, там учатся необыкновенные красавицы, а я себя такой не считаю. И хотела поступать в театральный.
Но до театрального института дойти не успела. В студенческом вгиковском спектакле по Шукшину «Светлые души» меня увидели Тамара Федоровна Макарова и Сергей Аполлинариевич Герасимов. И предложили прийти к ним во ВГИК сразу на второй тур.
— Вы были обречены на кино.
— Но взяли меня вольнослушателем. Герасимов набирал всего восемь человек. А у меня не хватало баллов.
Когда проходит время, начинаешь понимать, ценить какие-то вещи, которые не понимала раньше.
— О чем вы?
— Мне тогда приснился сон, который на следующий день буквально повторился наяву. Стою у стенки в коридоре. Всех, кого приняли в институт, вызывают в какой-то кабинет. А меня — не зовут.
— А что было дальше наяву?
— В коридор вышли Сергей Герасимов и Тамара Макарова, я поняла, что во ВГИК не поступила. И побежала в подвал под лестницу — рыдать. Смотрю, ко мне спускается Сергей Аполлинариевич и говорит: «Люба, не плачь! Я хочу, чтобы ты у меня училась. Приходи первого сентября».
С отцом я уехала в геологическую экспедицию — в Осетию, в горы. Поварихой.
— Ой! Но думали там об институте?
— Да, и понимала, что Герасимов, наверное, просто хотел меня успокоить. А что мне делать дальше? К кому идти?
Вернулась в Москву, пришла на киностудию имени Горького. И сразу увидела: по коридору идет Сергей Аполлинариевич со свитой. Я в стенку вжалась — и ничего сказать не могу. А он меня увидел и говорит: «Здравствуй, Люба! Приходи первого сентября, мы тебя ждём!» Теперь-то я понимаю, сколько дел у него было, сколько людей вокруг.
— Верно.
— Но он помнил моё имя, помнил, что мне пообещал.
— Знаете, это особенно удивляет сейчас.
— Да, когда все наши договорённости — какие-то условные: «Встретимся в час—три». Сказал — и забыл. А мы у своих мастеров научились буквально воспринимать слова: пообещал — надо сделать.
Первого сентября я пришла в институт вольнослушателем. Сидела в зале, слушала приветствие студентам — и у меня лились слезы. Большие мастера, высокие потолки… В общем, храм. Таким было отношение к искусству.
Мы счастливые люди, учились у великих мастеров. И не только профессии, но и жизни. Помню, Сергей Аполлинариевич говорил нашим режиссерам (а у нас была совместная режиссерско-актёрская мастерская): «Если у вас что-то получилось, то это благодаря актёрам, а если не получилось, то виноваты вы». Вот какая высокая нравственная планка.
— Но главным было общение?
— Да, личный пример. Герасимов никогда не назидал. Я снималась у него в «Юности Петра», играла царицу Евдокию. И чувствовала бесконечное доверие к себе — как к человеку и актрисе. Сергей Аполлинариевич только направлял.
Счастливое время — студенчество…
— Но у вас и тогда было полно работы?
— В советские годы снималось много фильмов — грамотных, профессиональных. Сейчас — время сериалов, фильмов мало.
В институте мы росли в тепличных условиях. Нас любили, берегли. Герасимов говорил: «Актёра можно выучить ходить по сцене и чётко говорить, но главное — чтобы он стал личностью».
Наш курс был дружный. Потом нас выпустили в жизнь.
— Вы испытали шок?
— Да, ведь прикипаешь к людям, к определенной атмосфере. У меня было чувство растерянности. Особенно в первый год.
— Вы тогда задумывались о вере?
— В институте я читала Библию. Но одно дело — читать, а другое — ощущать. У Герасимова в «Юности Петра» снимались сцены в храме. Мы должны были креститься, но не знали, как. И Сергей Аполлинариевич сказал: «Что ж это такое? И креститься-то никто не умеет!» Было стыдно.
— Как решали проблему?
— Это произошло не сразу. Потом я участвовала в американском проекте «Пётр Великий». Играла Евфросинию, любимую женщину Алексея, сына Петра. Съёмки продолжались почти год. Группу собрали международную. Мы очень подружились, ездили по разным странам. Полтора месяца жили в Австрии.
В проекте снимались звезды: Максимилиан Шелл, Омар Шариф, Ванесса Редгрейв…. А я только что вышла из института и знала про этих людей из лекций и фильмов по истории зарубежного кино. Ходила, смотрела, как они работают.
— Опять повезло!
— Конечно, повезло. К тому же я тогда была беременна. Меня все поздравляли, дарили подарки, радовались со мной. Да, вот такой счастливый период…
Когда в 1984-м году я приехала домой из Австрии со съёмок, страна жила тяжёлой жизнью. Контраст был очевиден. И дело не в изобилии вещей и продуктов или бытовом устройстве за границей (хотя и в этом тоже), а в том, что люди там счастливые, участливые. А здесь — бедные, смотрят вниз, раздражены, зашорены, замучены. И от этого — ощущение тупика, безысходности, страха. А мне рожать маленького человечка!
— И дальше как?
— Когда сын родился, я пошла в храм Ризоположения на Донской. Помню тягучее состояние, грустное ощущение от того, где живу, где растёт мой маленький ребёнок. Страх, смятение, безысходность.
В храме спросила: «Можно покреститься?» — «Можно, приходите». И мы с ребёнком крестились.
— А муж?
— Его мама крестила в детстве. И стали мы ходить в храм. Потом ребёнка в воскресную школу водить.
— Да, школы появились в начале 1990-х годов.
— Но мы не нашли себе духовного отца. А для молодых особенно важно, чтобы был личный контакт со священником. Может, даже важнее, чем встретить настоящих учителей на своём пути. И я в храм ходить перестала. Засуетилась, работала с утра до вечера.
— А работа была?
— 1990-е годы — бескиношное время. И я занялась озвучиванием фильмов. Это тоже интересно. Но всегда хочется, чтобы работа была разная.
— С тех пор вы озвучили множество картин и сериалов.
— Да. А внутренние проблемы росли. Я теряла близких.
— Это обычно подталкивает к Церкви. Начинаются поиски смысла жизни. И вы опять пошли в ближайший храм?
— Нет. На съёмках одного фильма я познакомилась с одной художницей. Она удивила меня теплотой, открытостью, какой-то весёлостью, праздничностью. Художница привела меня в свой приход. И здесь я нашла духовного отца.
Хочу признаться в любви ему и нашим прихожанам. Они своим примером, общением, присутствием помогли мне утвердиться в храме. Обычно сюда, образно говоря, приползаешь уже истерзанной, измученной. И начинаешь выздоравливать. Исповедуешься, причащаешься. Уходишь успокоенной. Без этого я уже не могу. И мне искренне жаль людей, которые ищут, мечутся, а в храм пока не пришли. Они ведь такие же, как мы.
— А как за пределами храма?
— Непросто. Сегодня многое поставлено на конвейер. Что поделать? Всё происходит быстро, мобильно. Иногда, к сожалению, в спешке, в суете. А хочется сказать что-то важное о человеке, которого играешь. Ведь главное — человек, его поиски, страдания, открытия.
К сожалению, зрителям сейчас часто предлагаются вещи суррогатные, развлекательные. Но ведь о душе тоже нельзя забывать.
Правда, и сейчас многое зависит от людей. Если они хотят сделать что-то достойное, то прилагают к этому силы. И получается. Я всегда вижу, как работают коллеги. У них есть удачи, и это радует.
— Добротные сценарии иногда попадаются?
— Да, но не так часто, как хотелось бы.
— Вы другой профессии для себя не представляете?
— Не представляю. С детства этого желала — и совсем не ради известности. Моя профессия ведёт к объединению людей. Когда видишь человека на экране, сочувствуешь, плачешь с ним, то понимаешь: я не одна такая. Мне грустно — и ему грустно, у нас похожие проблемы. В плане лечения души это очень благотворная профессия. Моё детское ощущение от неё не изменилось.
— Как вы отдыхаете?
— По-разному. Если позволяют обстоятельства, уезжаю куда-нибудь путешествовать. Если нет, отправляюсь в деревню под Переславль-Залесский, где у меня небольшой домик. Отдышаться, отоспаться, на озеро насмотреться. И возникает совсем другое ощущение жизни. Полноты жизни.
Иногда иду гулять в Нескучный сад. Или стою с девчонками в очереди четыре с половиной часа, чтобы увидеть картины Караваджо — и запомнить навсегда.
— И никогда не унываете?
— Что вы? Уныние бывает. Вероятно, потому что мы не умеем быть благодарными, ценить своё счастье, здоровье.
— Святитель Иоанн Златоуст молился: «Слава Богу за всё! Аминь». И эта молитва, между прочим, прогоняет уныние.
— Удивительно, как идёт человек по жизни, находит свою тропинку. Бог ведёт его. Правильно: слава Богу за всё!
Архимандрит Кирилл (Павлов) говорил:
— Каждый должен заниматься своим делом.
Это были его последние слдова.
Мы созданы единым человечеством. Жизнь — объединение людей. Актриса Любовь Германова это чувствует и этому служит.
Беседовала Наталия ГОЛДОВСКАЯ