Откровения

ЖЕНЩИНА С ГИТАРОЙ

Анна Широченко появилась на сцене в 70-х годах. Она закончила Ленинградский институт музыки, театра и кинематографии. Пела в известных ансамблях, потом стала бардом.

В начале 90-х артистка пришла к вере и покинула сцену.

-Я думала, что это мое личное дело, - рассказывает Анна Александровна. – Позже один пожилой человек сказал мне:

«Какое вы имели право? Мы вам доверились, мы вас слушали, любили. Вы должны были бороться не за себя, а за то слово, которое несли людям».

В то время авторская песня чуть ли не единственная помогала душе оставаться живой.

-Почему вы поступили так резко?

-Я вообще человек решительный. Когда из Ашхабада ехала поступать в театральный институт, то выписалась там. Чтобы не было дороги назад. Менять так менять!

-Но, если человек не выпадает из обоймы, ему легче двигаться дальше.

-Конечно. И я радуюсь за тех актеров, которые ничего не бросали. Сами воцерковлялись – и вели за собой людей. Но я не собиралась возвращаться на сцену.

-Расскажите, как вы пришли к вере?

-Меня пригласили на акцию «Возрождение». Мы плыли на теплоходе по Волге и Шексне. Был 91-й год.

На корабле собрались священники, философы, художники, депутаты. Там шли такие бои! Все искали, куда России идти дальше, где правильный путь.

Господь и сама Русь-матушка делали свое дело. Мы приезжали в разбитые, разоренные монастыри – и что-то с нами происходило невероятное.

-Что вы делали на теплоходе?

-Мы с гитарой должны были создавать добрую, объединяющую атмосферу. Я была такая яркая, летящие волосы назад! Приходила в музыкальный салон. Вокруг собирались люди, разгоряченные после споров. И мы пели до 6 часов утра!

На Рождество Пресвятой Богородицы в секцию философов (представляете, куда я забрела!) заглянул священник и сказал: «Сегодня большой праздник, давайте пойдем и отслужим молебен». После молебна я сбежала вниз, закрылась в каюте.

А на следующий день вышла такая, какая есть – не накрашенная. Знаете, что это значит для актрисы? У меня было состояние полной ободранности, как будто кожа сошла – и все ранит. Окружающие проявили ко мне бережность и любовь. Говорили потом: «Мы тебя такой красивой никогда не видели!»

Еще через день я вышла совершенно счастливая! Пропали все комплексы, были только благодать и любовь. И такая простота, которую я потеряла сейчас...

На следующий год меня опять пригласили на теплоход. А я – в черном платке!

-Это тогда вы с дочкой, «как две уборщицы», ходили в храм?

-Да. Один писатель меня остановил: «Иди-ка сюда! Что такое с тобой происходит? Ты смотри, поосторожней! Знаешь, сколько женщин на этом свихнулось? Как только они полезут на небо, так их сразу за ноги и сдергивают!»

То, что я надела черный платок, было желанием сразу, одним махом, изменить свою жизнь.

-А так не бывает.

-Конечно, это долгий процесс. Уже двенадцать лет я в храме – и, может, только сейчас чуть-чуть изменилась... Во всяком случае, стала снисходительнее относиться к другим, понимать: у каждого – свое время.

Но черный платок тогда был еще и защитой. Я под ним оставалась в ровном, спокойном состоянии.

-Вас духовник благословил уйти со сцены?

-Нет, у меня не было духовника, когда я принимала это решение. Просто я ощущала несоответствие между тем, за кого меня принимали, и тем, какой была. Чем больше тебя воспринимают как бы оторванной от земли, тем больше укоряет совесть, что ты не такая.

Когда я пришла к вере, то приехала к батюшке Андрею Крашенинникову в село Воздвиженское. Это между Москвой и Сергиевым Посадом. Первое время мне было стыдно признаться, что я певица.

-Почему?

-Казалось, весь мой жизненный опыт – только греховный.

-Но это неправда!

-Конечно. В воскресенье и на праздники к батюшке приезжали верующие девочки и мальчики из Москвы, семинаристы. Каждый семинарист для меня тогда был – как архимандрит. Я робела, тряслась. Они знали что-то важное, чего не знала я, чувствовали себя в жизни – радостно.

-Вы копали огород. Что еще делали?

-Помогала в храме. Была хозяйкой у плиты, когда приезжали паломники. В доме ничего не было, чтобы их накормить. Я варила вермишель, жарила луковицу, морковь, добавляла туда немного муки... И батюшка говорил: «Так, Анна у плиты, опять будем гурманствовать!»

-Он чувствовал в вас творческого человека.

-Иногда я жила в деревне подолгу, привозила с собой гитару. Она стояла в углу. Как-то семинаристы попросили: «Спойте, пожалуйста!»

У меня внутри началась суматоха, я так перепугалась! И не вспомнила ни одной русской песни, которые были у меня в репертуаре. Запела «Ласковую женщину».

Они, конечно, оцепенели. Это было совсем не то! Я положила гитару. Все помолчали, перевели разговор в другое русло.

Позже одна женщина рассказывала мне, что девочки подошли к батюшке: «Как она смела?!» А он все понял и попросил: «Простите ее. Она же от чистого сердца, сама того не понимая, попыталась отдать вам то лучшее, что у нее было».

-Великолепно!

-Многие из этих семинаристов уже священники. Мне приятно дарить им свои кассеты с совсем другими песнями.

-Брак у вас не сложился?

-Я развелась еще до воцерковления и больше не выходила замуж. Мы поддерживаем добрые отношения с бывшим мужем. Он музыкант, человек талантливый, ищущий. У него свой непростой путь.

-Дочка ездила с вами в деревню?

-Конечно. Это ее самая большая любовь. Потом у нее была воскресная школа при Афонском подворье, которая очень помогла сохранить наших детей. Монахи давали нам пример любви и общения с ними.

Мы-то, мамаши, стремились отдать детям все свое «самое доброе» – как я в той песне. А что там доброго – еще надо было понять.

Сейчас никакому ребенку не пожелаю новоначальной мамы. В крепких семьях еще хватало разума. Папа, если даже был не воцерковлен, как-то удерживал ситуацию в равновесии. А у нас... «Туда не ходи, сюда не смотри, это не делай!»

-То есть некая «православная» стерильность.

-Сейчас православные люди уже меняют стиль общения с детьми. Понимают: мы-то искренне возжелали веры, а детям – впихиваем. Сначала они откликаются с радостью, но, если меру не соблюсти, начинается отторжение. Как правило, в возрасте, когда они становятся самостоятельными.

Однажды в гимназии очень строгая преподавательница встряхнула меня за плечи: «Аня, что ты делаешь?! Ты хочешь, чтобы у ребенка были дом, храм, воскресная школа – и все? У тебя в детстве были цирк, зоопарк, театр, фильмы, книжки. Ты насытилась этим. Дай и ей насытиться. Что ты делаешь? Это же такой крен даст потом!..»

-Какой разумный педагог!

-Александра с детства поет на клиросе. Поет любым голосом – даже басом.

-Ничего себе!

-Она мой главный режиссер, аранжировщик. Я очень рада, что Саша наконец обрела свой коллектив, работает в театре русской драмы «Камерная сцена». Тут удивительная семейная обстановка и можно получить хорошее театральное образование.

-Как же вы возвращались на сцену?

-Я попала к отцу Артемию Владимирову.

-Стали «артемидкой», как шутят у вас в приходе!

-И он благословил меня выступать с ним на вечерах. Они проходили один раз в месяц. Мне надо было находить или писать песни по теме батюшкиной проповеди.

За всю свою предыдущую жизнь, непрерывно гастролируя, я написала всего несколько песен. А здесь к одному только вечеру о матери – сразу одиннадцать! Причем было так. Осталось три дня до выступления, а у меня – ни-че-го! Подхожу к батюшке. Он меня осеняет широким крестом и говорит: «Вдохновение преподобного Романа Сладкопевца да снизойдет на вас!» И в одну ночь все написала!

-Какие-то из них осталось в вашем репертуаре?

-Все одиннадцать. Это одни из лучших моих песен: «Казачья колыбельная» и «Когда волнуется желтеющая нива» на стихи Лермонтова, «Наши дети»... Они есть на моих кассетах.

Сейчас каждая песня дается все тяжелее. Но зато знаешь, у Кого искать силы.

-Вы долго выступали с отцом Артемием?

-Года полтора. Потом еще два года работала в гимназии, где училась дочь. И как-то наш директор отец Сергий Махонин сказал: «Ну где же тот мошенник, который разживется на вас, обманет вас, но сделает вам все кассеты и диски?!»

-Прекрасно! Кто же вам помог?

-Друзья. С мошенником мне, слава Богу, не повезло. Первую кассету мы записали в домашней студии в 97-м году. Ее презентация прошла в ЦДРИ. Я чередовала духовные песни и светские – из старого репертуара. Позже одна матушка признавалась, что плакала от «Утра туманного», а человек невоцерковленный – от «Покаянного канона», написанного на стихи семилетнего мальчика.

-Мне тоже нравится, что на ваших кассетах и концертах сочетаются романсы, народные песни, духовные канты.

-Это мой путь – петь то и другое. Многие мои близкие – люди нецерковные. Мне хочется, чтобы им было, за что уцепиться в жизни.

Хотелось бы, наверное, жить, писать, петь высоко и чисто. Но, к сожалению, мы так не живем. К тому же, не возделав душевную ниву, не сможешь перейти к духовной. Когда-то мы бросились читать монахов и подражать им вместо того, чтобы просто созреть. Даже детям твердили только одно: «Молись!!!» И не понимали простых вещей: человек пришел – согрей его.

Любящее сердце во всем найдет крупицы мудрости. Через Пушкина, Достоевского, Гоголя тоже можно прийти к покаянию. Многообразие, высокая культура только помогают, а не мешают человеку.

Беседу вела Наталия ГОЛДОВСКАЯ