Студенты духовной академии шли к оптинскому старцу и посмеивались:
— Что он может нам сказать?
Богословие они изучали, теорию знали. А старец спросил:
— Что такое жизнь?
И студенты не смогли ответить.
Все мы получили жизнь. Все живём. Но что такое жизнь? Определить не можем.
— Жизнь — это благо, дар Божий, — говорил протоиерей Георгий Бреев.
— Жизнь — подвиг, жизнь — наука, — утверждал архимандрит Иоанн (Крестьянкин).
Многим я задавала этот вопрос. Ответы были разные. Для нас жизнь — то, к чему нас призвал Господь, что мы ощущаем.
Заслуженный деятель искусств России, художественный руководитель Русского духовного театра «Глас» Никита Сергеевич Астахов рассказал такую историю из детства. Умирала его бабушка. Она была верующая, а вся семья — атеисты. Бабушка хотела причаститься, но священника позвать некому.
Вдруг звонок в дверь. На пороге — незнакомая женщина в черном:
— У вас тут умирают?
И вошла в квартиру — огромную, пятикомнатную. Уверенно направилась к бабушке. Что-то там произошло. И женщина — исчезла.
Случилось чудо. Но оно не переменило жизнь семьи.
— Я родился во Владивостоке, — говорит Никита Сергеевич. — Моя мама была очень хорошей актрисой. Отец тогда служил на флоте, но он тоже был актёром, режиссёром. Когда мне исполнилось пять лет, мы приехали в Москву. Отец пошёл по партийной линии: отвечал за театры Москвы, всего Советского Союза.
Получилось так, что они с мамой разошлись, отношения были сложные. Мне кажется, она его любила, даже когда снова вышла замуж. Мой отчим многому меня научил, был человеком глубочайшего интеллекта и необыкновенной эрудиции. К нам приходили знакомые актёры, у нас были домашние спектакли. Я тоже в них участвовал.
Мама бросила работу в театре, чтобы воспитывать меня, но вела самодеятельность. Я сидел на репетициях, внимательно слушал. С друзьями ходил поступать в театральную студию. Их приняли, а мне сказали, что не моё это дело. Я смирился. Но после школы вдруг решил пойти в театральное училище имени Щепкина.
— Поступили?
— В первый год меня не приняли. Тут и взыграло: почему кого-то принимают, а меня — нет?! Стал готовиться. Отец был против. У актёров трудная жизнь, далеко не все становятся звёздами. Часто работают за копейки. Но мать потихоньку меня подталкивала, даже отрывки со мной репетировала.
Год я проработал на заводе, а летом прошёл сразу в несколько институтов. Остановился на Щепкинском. И со второго курса меня забрали в армию.
— Отец не мог вас от неё освободить?
— Мог, но я отказался, решил, что не лучше других. Все служат — и я отслужу. Тогда к армии иначе относились.
— Вы не жалели, что пошли туда?
— Можно сказать, что всё время жалел и никогда не жалел. Вспоминаю армию как счастливое время, хотя оно было ужасно по трудностям. Взаимоотношения там сложные. Все молодые. Тот, кто посильнее, начинает давить на остальных. Если будешь выпендриваться, тебя очень быстро поправят на физическом языке. К тому же мало спишь, ночью надо стоять на посту, голодно. Командир может оскорбить, а ты должен выслушать — и исполнять, если не хочешь лишних трудностей. У меня они были.
— Почему?
— Всё-таки единственный сын, воспитывался в интеллигентской среде, был избалован материнской нежностью. Но армию я вспоминаю хорошо и по-доброму отношусь к военным. Много играл их в театре, в кино — от сержанта до генерала.
— Значит, вы были хорошим солдатом, коли дошли до генерала?
— Служил в танковых войсках, стал заместителем командира танкового взвода. За хорошую службу отпуск получил. Ну, правда, потом меня разжаловали (вздыхает).
— То есть?
— Были нарушения… То ли кого-то не послушался, то ли в самоволку ушёл. Меня понизили в звании — до младшего сержанта.
В армии я занимался самодеятельностью. Перешёл там на юмор, эстраду. Выступал на тысячных аудиториях. Придумывал пьесы, в которых играли солдаты, офицеры, жёны офицеров.
— От жён поощрения получали — в виде пирожков, например?
— Этого не помню, но напряжение мужей точно получал. Им не нравилось, что их жёны играли на сцене. Хотя ко мне прекрасно относились.
— После армии вернулись в училище?
— Да, сыграл много хороших ролей. И на четвёртом курсе Андрей Александрович Гончаров пригласил меня к себе — в театр имени Маяковского. С Гончаровым, при всей его гениальности, было крайне трудно работать. Его захлёстывала эмоциональность, он мог обидеть, оскорбить. По-моему, он меня любил, а уж я его — точно. Если бы я был поумнее, поделикатнее, то и дальше работал бы с ним. Но мне пришлось уйти, характер у меня был бунтарский. Меня ж не случайно в армии разжаловали!
Уйти-то я ушёл, а другие театры меня не принимают! Везде битком. В то время брали только по блату своих.
— А папа?
— Я всю жизнь был гордым человеком (смеётся). Понимаю, что это плохо, но старался не обращаться за помощью: стал взрослым — и должен всего добиваться сам.
— Жили на мамины средства?
— Нет, конечно! Я подрабатывал в кино, в массовке. Не получалось там — шёл на овощную базу, грузил гнилую картошку. Но мать — она всегда мать. Я голодным не был. И худым никогда не был. Как за каменной стеной!
От безысходности всё-таки позвонил отцу. Он сказал: «Ну, тогда давай на эстраду!» Втиснули меня туда. И я увлёкся! Полная свобода. Начинаешь работать как режиссёр, сценарист, продумываешь костюм, делаешь рекламу.
— Это же мини театр?
— Да. Я стал создавать свои комедийные программы. Меня брали в большие концерты. Но душа тянулась к классике — русской, зарубежной. За несколько лет я стал солистом. И вот тут мне уже начала помогать Танечка.
— Татьяна Георгиевна Белевич, ваша супруга? А теперь «по совместительству» директор театра «Глас», заслуженная артистка России?
— Да. Познакомились мы, наверное, на какой-то актёрской вечеринке. Молодёжь встречалась, говорила о своей гениальности. Кино, вино, домино! Танечка работала в Театре юного зрителя в Царицыно. Была худенькой, стройной, необыкновенно красивой.
Меня тормозили в работе — и её тормозили. А на эстраде можно было выплеснуться. Вероятно, по этой линии мы и сошлись. Ставили вместе целые спектакли. Соединяли театр с эстрадой. По сути — это было серьёзно, а по форме — красочно, ярко, весело. Похоже на айсберг: на поверхности то, что искрится, а под водой — глыба.
— И вы с Татьяной Георгиевной решили пожениться?
— Молодые мужчина и женщина целые дни проводили вместе. Ездили на гастроли, жили в работе. Результат тут понятен. Сближение неминуемо. Гораздо важнее — не разрушить это.
Ведь как часто бывает? Сошлись — и разбежались. Кандидатур-то много, особенно у артиста. Он на особом положении, может очаровать любую представительницу прекрасного пола: знает много стихов, анекдотов.
И вот что важно. Думая о работе, ты уже думаешь о партнёре. Всё соединяется, когда два человека примерно с одним и тем же мировоззрением занимаются примерно одним и тем же делом и смотрят в одну и ту же сторону. Если ты работаешь не один, а вдвоём, то результат получается не в два, а в десять раз больше.
Мы стали многого добиваться. Нас знала вся страна. Прекрасные поездки, приглашения за границу, выступления на центральных площадках. В Москве — в Колонном зале, Кремлёвском дворце.
Я тогда понимал: не будешь членом партии — ничего не добьёшься. У меня сначала был комсомол, потом партия. Я под впечатлением достижений отца.
— А Татьяна Георгиевна?
— А она мне: «Пойдём в храм!» Отвечаю: «Ты что? С ума сошла? Посмотри, какая прекрасная жизнь!» А она: «В храм…»
Ну, пришёл один раз, второй. Познакомился с людьми и вижу: нормальные люди. Интересные! Меньше лжи, больше качеств, которые мне близки и которые я скрываю. Хамства нет, все работают. Денег мало, но сыты, их кормят. Рабочие трезвые. И мысль закралась: а где же правильная жизнь? Настоящая? В стране — две жизни у людей.
Прочитал Евангелие, ничего не понял. Раз десять прочитал и думаю: «Вот она — литература! И если всё это уже написано, то почему его нет на сцене?»
— А как оно могло быть, если в стране официально вели атеистическую пропаганду, преследовали верующих?
— Об этом я не думал! Но с того момента начался наш театр. У меня же все мысли — о работе: как создать на сцене что-то такое, в чём есть отголосок духовности?
И мы с Татьяной Георгиевной в конце 1980 годов ушли из Москонцерта. Шагнули в другую жизнь, создали духовный театр.
— В «Гласе» идут поставленные вами спектакли по Гоголю, Островскому, Достоевскому, Чехову, Шукшину, современным авторам. Режиссёр — это особая профессия.
— Это талант. Станиславский говорил примерно так: самая высокая точка профессионализма — видеть роль сверху. А у меня так и было: обычно я вживался в роль, но всегда наступал момент, когда смотрел на неё сверху.
Так что я всю жизнь занимался режиссурой. Пожалуй, ещё с института. Изучал, например, картины с точки зрения мизансцен.
— Мизансцена — это расположение актёров на сцене во время спектакля?
— Да, и понял: картина, написанная художником в равностороннем треугольнике, излучает спокойствие. А когда этот треугольник делаешь острым, возникает острота сцены в целом.
— Интересно!
— Так сказала и педагог по изобразительному искусству, с которой мы об этом моём открытии разговаривали.
Профессионалу надо следить за тем, что действует на зрительный зал. Надо говорить с ним о том, что тебе самому близко.
— Кредо вашего театра?
— Честность, искренность. Служение Богу. Правда, ты можешь быть искренним, но пустым и неинтересным. Поэтому надо иметь багаж, быть начитанным, «навиденным», образованным человеком. И не переходить черту.
— Как считал Достоевский?
— Да, художник должен себе говорить: «Это нельзя». А чтобы так сказать, разбираться в том, что можно.
— Ваша семья по-прежнему основа и центр театра?
— Да, это вы верно сказали — центр. Если кто-то из нас первым умрёт (возраст уже такой!), я не знаю, как будет дальше. Если я умру первым, мне кажется, Таня выдержит. А я один не смогу. Что-то оборвётся внутри.
Любую тяжесть легче поднимать вдвоём. Даже если второй человек тебе совсем немножко помогает. А Танечка держит лавину. Она дала мне полную свободу для творчества.
— С годами всё меняется. Как изменилось ваше отношение к Татьяне Георгиевне?
— Вообще я очень счастливый человек. Безумно… нет, умно счастливый.
— Любопытно!
— Можно прожить жизнь без счастья встречи с женщиной. Обойтись увлечениями, романами. Или иметь скучную семью.
— У вас — не скучная?
— Нет! Чем больше мы живём вместе, тем больше я Таней восхищаюсь. Это на полном серьёзе: с каждым днём все больше восхищаюсь. Не буду говорить о том, что она красивая, талантливая, у неё прекрасный вкус.
— Можно и об этом сказать.
— Я восхищаюсь её жизнью, позицией. Она обо всех беспокоится, успевает подумать, помочь. Старается вести людей к Богу. И меня привела.
Татьяна Георгиевна со мной в режиссуре. Обсуждает с художником костюмы. Создаёт роли, отрабатывает в них каждую мелочь. Она смелая актриса — и спокойно относится к тому, что зрители над ней смеются. Женщины не любят, чтобы над ними смеялись, поэтому так мало комедийных актрис.
А как она серьёзна в ролях Елизаветы Феодоровны Романовой или Аркадиной! Я смотрю каждый спектакль — и у меня ком в горле, когда она в чеховской «Чайке» говорит в сцене с сыном: «Я грешная! Прости грешную мать!»
— Хотя мне кажется, что в пьесе Аркадина произносит это не искренне, играет.
— Да, у актёров профессия влезает в жизнь — и они начинают подменять жизнь профессией. Я тянул Татьяну Георгиевну в эту сторону. И она шла. Но потом в ней проявилась её православная суть: любовь к сыну, ощущение греховности. И с такой силой, так пронзительно, что не надо этого убирать.
— Получается, суть актёра подавляет суть роли? Для меня это ново.
— Для меня тоже. Мы создаем новую актёрскую систему.
— Астахова и Белевич?
— Или нашего коллектива. Поступки героев мы с актёрами разбираем с точки зрения греховности: какой грех совершает человек? И они этому научились. Спокойно говорят: «Ну, тут у него зависть и тщеславие…» Точно!
Это есть и в системе Станиславского. Но в советское время он не мог об этом писать. А мы смотрим с позиции верующего человека — и в роли сразу проявляются глубина, грандиозность человеческой личности.
Знание религиозного смысла — вроде бы маленький плюсик. Но он сильно действует на зрителей.
— Как?
— Верующий человек сразу всё понимает — ему это близко. А далёкий от Церкви, даже профессиональный критик, старается разгадать тайну: что там такое? Почему зал молчит, даже дети?
А тут, по словам Ильина, у человека в зрительном зале начинает работать духовный орган, с помощью которого он связывается с Богом.
— Совесть.
— Мне кажется, что человечество, люди могут объединяться, если она в них пробуждается. А если спит, то людям очень трудно соединиться.
— И побеждает разъединение: гордыня, одиночество…
— Театр — это что-то вроде маленького сумасшедшего дома: кто-то плачет, у кого-то зуб болит. Репетиции, спектакли, проблемы со зданием!..
Заканчивается день, едем домой. А Татьяна продолжает меня «допиливать» на производственную тему. Говорю: «Прекрати, глаза слипаются!»
Дома она даёт мне отдохнуть. Молюсь, читаю, ложусь спать. А Таня начинает разговаривать по телефону по поводу того, что делается в театре.
— Что главное вы поняли в жизни?
— Кому надо служить. Чехов говорил, что человек не может жить без тайны. Тайна им движет — либо к Богу, либо от Него. Говорят, нам надо идти вперёд. Откуда? От какой точки? Где это «вперёд»? А надо двигаться вверх, к небу, считал Чехов. Готовиться к вечности.
У меня первая половина жизни пронеслась в бестолковой суете. Я стремился зарабатывать деньги, рвался делать карьеру, стать большим, великим, мировым, народным.
А когда пришёл к вере, плюнул на все эти стремления. Поменялась система ценностей. Ушла суетливость — и то, что называется карьерой, стало появляться само собой. Без всяких усилий с моей стороны.
Чем отличается верующий человек? Ответственностью, серьёзным отношением к жизни. Что мне нужно выполнить здесь? Зачем я в этом мире?
— И зачем в нём Никита Астахов?
— Чтобы понял: есть две разные жизни.
— С Богом и без Него?
— Да, и я являюсь их свидетелем, утверждаю и настаиваю: быть верующим — хорошо.
— А что такое жизнь?
— Движение. Если его нет, жизнь закончилась. Но жизнь — это ещё и ответственность: за близкого человека, детей, за Родину, мир, всех людей. Не надо забывать: мы родственники. Корень у нас один — Адам.
Жизнь проста и серьёзна. Каждый проходит через неё, получает опыт, страдает — и приходит к мудрости.
Беседовала Наталия ГОЛДОВСКАЯ