16 мая 2024 года преставился к Богу Сергей Николаевич Андрияка, народный художник России, действительный член Российской академии художеств, ректор Академии акварели и изящных искусств. «Изящных» — слово несовременное, но очень андрияковское, точное. Как и родное ему слово «художества».
Его картинами можно любоваться бесконечно. Они всегда будут наполнять красотой нашу жизнь. Живопись для него была самым главным делом в жизни:
— Это как дыхание.
Но и говорить с Андриякой было интересно. На любую тему. И мы разговаривали. Однажды я спросила:
— Что главное вы поняли в жизни, Сергей Николаевич?
— Что она очень коротка! — ответил он. — Говорю это абсолютно искренне. А время летит, чем дальше, тем быстрее.
По нынешним меркам он прожил недолго — 65 лет. Объехал, кажется, всю страну, весь мир.
— Но больше всего я люблю и чувствую именно нашу русскую природу, — говорил Андрияка. — Одна неделя за границей для меня — ещё терпимо, полторы — уже много. Как-то три месяца жил в Лондоне, и это было невыносимо. Хотелось скорее домой!
В работах Сергея Андрияки присутствует удивительная гармония.
И мне захотелось узнать, есть ли тут какой-то секрет. Художник ответил:
— Я уверен: в творчестве проявляется то, как человек живёт.
— Тогда расскажите, пожалуйста, какие книги вы читаете.
— Самая великая и вечная книга — Библия. Ничего ценнее, важнее, глубже, мудрее просто не существует. И те писатели, которых я люблю, пропитаны духом Библии.
— Вы успеваете утром или вечером читать по главе Евангелия?
— Сейчас не всегда, а раньше успевал. Любому человеку нужно прочитать не только Евангелие, но и Ветхий Завет. От начала до конца. Добросовестно, фундаментально, не в сокращенном варианте.
Можно читать в день по главе, но надо набраться терпения. В книгах «Числа», «Второзаконие» идёт очень много перечислений, повторов. Современный человек хочет быстро схватить информацию — и отложить том. Но это книги созерцания, а не информации.
Мне они на разных этапах жизни открывались какой-то новой стороной. Я понимал то, что раньше просто не готов был воспринять. Потом проходило какое-то время — и открывалось что-то другое.
— А как с художественной литературой?
— На неё у меня сейчас почти нет времени. Даже на то, что хотелось бы прочитать.
— И в отпуске?
— Его нет. А когда появляется свободная минутка, я должен писать.
— Но какие-то привязанности остаются?
— Да, могу взять «Братьев Карамазовых» — и читать с любой страницы. Многие думают, что Достоевский тяжёлый писатель, а мне так не кажется. Читаешь его — и размышляешь, соотносишь это со своей жизнью, с жизнью окружающих тебя людей, анализируешь.
— Книга — общение?
— Конечно! Что касается современных авторов, то я их почти не знаю. Не могу читать Солженицына. Помню, в 1989 году я долго был в Париже, делал там выставку и как раз общался с нашим патриаршим экзархатом. Познакомился с отцом Львом по фамилии Махно.
— Звучная фамилия!
— Сам он из Тулы. До этого служил шесть лет в Нью-Йорке. У меня в жизни тогда сложилась трудная, нехорошая ситуация — и отец Лев мне в этот момент очень помог.
У него было большое количество ИМКА-прессовской литературы. И я привёз сюда целый чемодан книг.
— Но издания ИМКА-пресс были запрещены в СССР.
— Как раз тогда их только-только разрешили. Я взял Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и стал читать. А там нелитературный язык. И начинаешь напрягаться, чтобы вникнуть в смысл, в содержание, потому что очень коряво написано.
Прочёл одну страницу, вторую, третью, четвёртую. Потом думаю: «Нет, я не могу тратить на это время». Я понял, в чём дело. Там много политики, информации, но к литературе — искусству слова это не имеет никакого отношения. И я книгу закрыл.
— Взяли Лескова?
— Вот! Лесков — это чудо, мастер языка. Читаешь — и испытываешь удивление, радость. Тем более, что у него глубокий и правильный подход к христианству, иногда даже парадоксальный для нашего современного взгляда.
— Мне кажется, в девятнадцатом веке он тоже был парадоксальным.
— Тем не менее, это очень убедительно.
— Христос человеку близок, Он у него «за пазушкой» — и там всё главное происходит. Сокровенно, в тайне.
— А помните про пьющего батюшку, которого отстранили от служения? Это «Соборяне». Всё там живое, как оно есть — и проникает в сердце.
— Наверное, этого нам не хватает. В вере, как и во всём, «порвалась связь времён». Неужели вы совсем уж ничего не читаете сейчас?
— У меня есть чудный человек, которого я очень ценю, люблю. Это Даша Фомичёва. Она окончила Суриковский институт. Я перед ней виноват: заразил её акварелью.
— Страшная болезнь!
— Зараза была такая, что она даже получила второй диплом и потом уехала в Иорданию. Даша говорила, что там живёт единственная профессиональная балерина — родом из России. А Даша была единственным профессиональным художником. Выполняла заказы короля и королевы Иордании, в том числе — связанные с военной тематикой. Это всё настолько красиво! Непридуманный, настоящий Восток, воины на верблюдах, портреты королевских детей…
Сейчас Даша взяла на себя большой научный труд — создаёт историю мировой акварели. Когда люди слышат слово «акварель», у них обычно возникает ассоциация с чем-то легким, для детей.
— Вроде этюда.
— А на самом деле это одна из самых старых техник в мире. С глубокой древности на Востоке и Западе всё делали акварелью. И, конечно, у Даши много-много мудрых находок, которые будут всем интересны. Она каждый месяц сдаёт мне очередные главы своего труда.
Даша многодетная мама, у неё пять детишек. Мы с ней встречаемся часов в десять — половине одиннадцатого вечера, когда она уложит детей. И почти до закрытия метро сидим, обсуждаем, смотрим. Рассказывает она увлекательно.
Когда я уже и от живописи своей устаю, то думаю: «Надо мне Дашу Фомичёву почитать!» И это как увлекательнейший роман. Её труд и в практическом смысле полезен художникам.
— А музыку любите?
— Очень люблю, слушаю постоянно Вагнера, Моцарта, Чайковского, Вивальди. Но в основном — в машине. Не могу слушать в мастерской, потому что часто работаю ночью. А у соседей внизу маленький ребёнок. Вероятно, они и не скажут ничего, но это будет неправильно с моей стороны.
В юности я полюбил хороший вокал. Нашёл в классе еще одного такого же «одержимого» классической музыкой — Юру Смирнова. Мы с ним вместе ходили в театральный музей имени Бахрушина. Там бывали лекции о выдающихся исполнителях мира. Конечно, из молодёжи на лекции больше никто не приходил, были люди пенсионного и далеко пенсионного возраста (улыбается).
Мы покупали пластинки. Много пластинок. У Юриного отца была колоссальная фонотека. А моя мама работала в системе «Интуриста», и это давало мне возможность посещать спектакли Большого театра. Одни и те же балет или оперу я смотрел по многу раз, и мне это не надоедало. Как художник я придавал большое значение общей гармонии: декораций, музыки и голосов, если шла опера.
— Важное замечание.
— В те годы среди наших исполнителей выделялся Владимир Атлантов. А мы-то с Юрой уже знали великих певцов — Энрике Карузо, Тито Руффо, Марио Ланца, Тито Гобби… Их много было — можно перечислять и перечислять. Большинство людей теперь этих имён вообще не знают.
— А популярная музыка?
— Для меня она не существовала. Почти всё население страны слушало Битлс, «Иисус Христос суперзвезда». Одноклассники тоже пытались меня к ним приобщить. Но я говорил: «Это не музыка! Ударника в гармонической музыке просто не может быть!»
— Разве что литавры в конце.
— В Африке у аборигенов ритуальные песни гармоничны с их образом жизни. А здесь у нас отбивать ритм — значит будить в человеке физиологию. Ничего духовного и душевного в этом просто нет.
Я знаю, что в искусстве всегда отражается то, как ты живёшь. Словно в зеркале. Если мы хотим слушать звук наркотиков, тогда подойдёт Битлз. Но мне это совсем не близко. У нас тоже были бесконечные дискотеки, которые мы называли «бесотеки» (смеётся).
— Откуда такое слово?
— Ему там всё соответствовало — и форма, и содержание.
— Не спорю.
— Сейчас такой век: хочешь купить диск Моцарта, приходишь в магазин — и тебе говорят: «На, вот лучшее!» А кто исполняет — вроде и не важно. Мелодия такая же? Такая же!
— Да, и часто нам предлагают техничное воспроизведение нот. К сожалению.
— А у меня в Лондоне был такой случай. Мой друг-англичанин, чтобы меня занять, предложил: «Хочешь сходить в Лондонскую королевскую филармонию?» — «Да, — говорю, — я очень люблю хорошую музыку». — «Вот смотри, какая программа!»
А там в первом отделении были Моцарт, Шуберт, во втором — девятая симфония Бетховена. Друг помог мне купить билет, потому что я не знаю английского. Сижу в зале — и вдруг выходит на сцену седовласый, уже очень пожилой дирижёр. Все встают, встречают его овацией. Кто это, я тогда не знал. Он дирижировал — и музыка так действовала на меня, что я потом думал: «Вот такого уровня, такой высоты должно быть изобразительное искусство».
— Вы всё равно о своём! А кто это был?
— Джордж Солти — один из выдающихся дирижёров (он уже умер). Друзья привезли мне из Лондона два диска Солти — с музыкой Вагнера. Когда я это послушал, другие исполнители Вагнера мне показались… не очень. А потом мне подарили всего Вагнера. Солти, оказывается, полностью записал «Кольцо Нибелунгов».
Совсем недавно купил диск с пятой симфонией Бетховена. Дирижирует Артуро Тосканини.
— Старая запись! Наверное, 50-х годов прошлого века.
— Диск пока лежит в мастерской, я всё никак не возьму его в машину. Предвкушаю удовольствие.
— Хорошо, что вы называете имена. Наши читатели смогут найти в Интернете любых исполнителей — с самых первых лет звукозаписи.
— Мне кажется, чтобы обучить кого-то традиционному классическому изобразительному искусству, нужно, чтобы человек был гармоничен всесторонне. Невозможно одновременно слушать Майкла Джексона — и изучать наследие старых мастеров. Одно с другим не вяжется: Джексон занимается разрушением в музыке, классики — созиданием. А вот Баха слушать хорошо. И никаких противоречий нет.
Я уже много раз повторял: в уставе Императорской академии художеств было написано: человека с детства нужно учить видеть красоту. И слышать красоту.
— А ведь видеть красоту нам почти негде…
— Верно, и нужно менять среду обитания человека.
— Это реально?
— Повсеместно, наверное, нет. Но если это делать хотя бы локально, то часть людей будет понимать, что хорошо и что плохо. Сегодня наши жилища состоят из функциональной пустоты. Глаз ни на чём не останавливается. Человека окружают одноразовые вещи.
У нас в Школе акварели существует дополнительное образование. И мы сразу говорим всем, кто приходит туда учиться: «То, что вы будете делать, делайте для своего дома, квартиры, дачи. Чтобы это было функционально».
— Получается?
— Вот человек сделал, положим, копию раннехристианской мозаики. А это проверенное временем большое искусство. Дальше он вмонтировал копию у себя на кухне. Смотрит на мозаику и думает: «Да, такая красота! А у меня всё вокруг этому не соответствует, какое-то пустое…»
И начинает думать, что можно сделать ещё. Здесь речь не идёт о каких-то больших денежных вложениях, сверхдорогом ремонте, а, допустим, о витражах на окна.
Приходят к нему в гости друзья, знакомые. Он говорит: «Смотрите, что я сделал!» И люди начинают к этому тянуться.
— Позитива у нас почти нет. Из телевизора на зрителей обрушиваются разруха, уныние, отчаяние.
— А воспитание-то идёт, в основном, через телевизор, компьютер. Если человек вбирает в себя помойку, то она волей-неволей начинает в нём действовать. Он уже не воспринимает хорошую музыку, не ходит на выставки, в музеи. За рубеж приезжает — и там вместо того, чтобы поинтересоваться красотой, достопримечательностями, культурными мировыми ценностями, заботится только о том, как покушать вкусно, позагорать, искупаться. Это тоже хорошо.
— Очень!
— Я с этим согласен. Но для всего остального он слеп и глух. Не видит и не слышит.
Сергей Николаевич Андрияка повторил евангельское предупреждение. Христос напоминал людям, «что они, видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют» (Мф. 13. 13). Остерегал нас: следите за собой, «наблюдайте, как вы слушаете: ибо кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь» (см. Лк. 8. 18).
Беседовала Наталия ГОЛДОВСКАЯ
7 июня — Троицкая родительская суббота. День поминовения усопших