«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Всё чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».
Так начинается Евангелие от Иоанна, которое в Пасхальную ночь читают в храмах на всех языках. Написал его любимый ученик Христа, апостол с особенной судьбой.
Иоанн Богослов родился в семье рыбака Зеведея. Юношей пришёл на Иордан к Иоанну Предтече и от него услышал:
— Вот Агнец Божий, Который берёт на Себя грех мира.
По берегу шёл Иисус Христос. Иоанн с братом пошли за Ним. «Иисус же, обратившись и увидев их идущих, говорит им:
— Что вам надобно?
Они сказали ему:
— Равви, — что значит «учитель», — где живёшь?
Говорит им:
— Пойдите и увидите.
Они пошли и увидели, где Он живёт. И пробыли у Него день тот» (Ин. 1. 37—39).
Когда Иисус вернулся из пустыни, где постился сорок дней, одним из первых Он призвал к Себе Иоанна и дал ему загадочное имя Воанергес — сын грома. С тех пор ученик всегда был рядом с Учителем. Господь брал его с Собой, когда воскрешал дочь Иаира. Вместе они поднимались на Фавор — и Иоанн видел преображение Спасителя.
Иисус накормил тысячи людей пятью караваями хлеба. Шёл по морю, словно по суше. Приказывал буре: «Перестань!» — и она тут же утихала.
— Протяни руку! — говорил человеку с высохшей рукой. Тот протянул — и стал здоров.
— Возьми постель и иди домой! — обращался к парализованному. Он поднялся с ложа и ушёл, славя Бога.
Юный Иоанн понимал: это Мессия. Но вместе с остальными ждал, что Господь займётся политикой, станет земным Царём, восстановит славу Израиля.
Наконец под крики «Осанна! Благословен грядущий во имя Господне!» — Спаситель въехал на ослике в Иерусалим. Но, осмотрев храм, вышел из города. Не занял престол правителя.
А дальше была Тайная вечеря. Иоанн — ближе всех ко Христу. Спаситель причастил учеников и предупредил: среди них — предатель. И Ему (Он говорил это не раз!) скоро предстоит умереть вместе со злодеями, а потом воскреснуть.
Ученики Его не поняли. И почти все позорно бежали в Гефсиманском саду, когда воины схватили Господа. Только Иоанн с Петром издали следовали за Ним и увидели, что происходило с Христом дальше: неправедный суд, издевательства.
На Голгофе у Креста Господня «стояли Матерь Его, и сестра Матери Его Мария Клеопова, и Мария Магдалина». Только один ученик был там — юный Иоанн. Остальные прятались.
«Иисус, увидев Матерь и ученика, тут стоящего, которого любил, говорит Матери Своей:
— Жено! Се сын Твой.
Потом говорит ученику:
— Се Матерь твоя!
И с этого времени ученик сей взял Её к себе», — рассказывает в Евангелии Иоанн Богослов (Ин. 19. 25—27).
На рассвете первого дня недели Мария Магдалина принесла апостолам весть о том, что гроб Господа пуст. Петр и Иоанн бросились туда. Конечно, юноша бежал быстрее взрослого человека, «пришёл ко гробу первый. И, наклонившись, увидел лежащие пелены, но не вошёл во гроб. Вслед за ним приходит Симон Петр. И входит во гроб, и видит одни пелены лежащие, и плат, который был на главе Его, не с пеленами лежащий, но особо свитый на другом месте. Тогда вошёл и другой ученик, прежде пришедший ко гробу, и увидел, и уверовал. Ибо они ещё не знали из Писания, что Ему надлежало воскреснуть из мертвых» (Ин. 20. 4—9).
Почему он остановился и не вошёл во гроб? Иоанн задумался. А что будет, если Христос воскрес? Пелены свёрнуты, не тронуты. Значит, у Господа теперь иное тело, законы материи отступили перед Ним. Началась какая-то иная жизнь.
Спаситель говорил ученикам:
— Вы — во Мне, и Я — в вас.
И с Иоанна тоже словно спали пелены. Его душа воскресла с Господом.
До самого успения Пресвятой Богородицы любимый ученик Христа жил рядом с Ней в Иерусалиме. А потом ушёл на проповедь Благой Вести. В Ефесе был арестован, отправлен в Рим. Его хотели убить, давали пить яд — и ничего с ним не случилось. Бросали в кипящее масло — и он остался невредим. Наконец сослали на каменистый остров Патмос.
Иоанн был древним старцем, когда продиктовал ученику Прохору Евангелие и Апокалипсис — Откровение о духовной судьбе мира.
— Детки, — повторял апостол верующим, — любите друг друга! Если исполните заповедь о любви, то исполните все заповеди.
Сам он заповедь любви исполнил. Уход Иоанна Богослова из земной жизни свидетельствует об этом. Все апостолы умирали как мученики. Эти страдания очищали их перед входом в вечность. Только Иоанн мирно почил. Велел ученикам выкопать могилу, лёг в неё, попросил засыпать землёй. Позже могилу разрыли, но тела апостола там не оказалось. Для Иоанна Богослова уже на земле наступило Небесное Царство — Пасха. Смерть была не властна над ним.
21 мая — память апостола и евангелиста Иоанна Богослова
КИРИЛЛИЦА, ОНА ЖЕ КОНСТАНТИНИЦА, В ПОТОКЕ ВРЕМЕНИ
В IX веке к православным грекам пришли славянские князья и стали просить себе учителей в вере. Император и патриарх выбрали двух братьев — Мефодия и Константина Философа, у которых уже был опыт подобной проповеди.
Константин спрашивал князей:
— Буквы у вас есть?
Их не оказалось.
— Как же я буду проповедовать вам? Это всё равно, что писать на воде. А если я придумаю буквы, меня могут посчитать лжеучителем.
Но греческий император не сомневался:
— Бог тебе поможет!
И Константин начал создавать славянский алфавит. В 862 году появилась на свет наша азбука — кириллица. Почему не «константиница»? Да потому, что перед смертью святой учитель славян принял схиму с именем Кирилл.
Прежде всего Константин Философ перевёл на славянский язык Евангелие от Иоанна, которое начинается так: «Искони бе Слово…» — «В начале было Слово…» Конечно, он выбрал это Евангелие сознательно. Основа жизни людей — Бог, приходящий к нам как Слово.
И началось великое словотворчество в славянском языке. Появились новые понятия — их надо было выразить. Перевод Евангелия, Псалтири, богослужения, сделанный Константином, удивительно совпадает с оригиналом.
Язык славян стал поистине вселенским. Папа Римский (тогда наши Церкви ещё были вместе) благословил служить Господу на славянском. Первая литургия прошла в Риме.
ВЫСОКИЙ СТИЛЬ
Церковно-славянский на Руси всегда оставался языком богослужения. Образно, поэтично он объясняет смысл жизни человека:
— Благослови, душе моя, Господа, и вся внутренняя моя — имя святое Его…
Покаянно молит:
— Помилуй мя, Боже, помилуй мя!..
Чутко зовёт:
— Се, Жених грядет в полуночи!..
Выразить это можно только высоким стилем, поднимающим душу над житейскими заботами.
В начале ХХ века преподобный Варсонофий Оптинский говорил: «В настоящее время многие славянский язык не понимают, а между тем он несравненно красивее и богаче русского языка. Один знаток сравнивал славянский язык с русским и говорил, что между ними такая же разница, как между великолепным собором и простой сельской церковью».
Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) рассказывал, как патриарх Пимен «категорично и со властью» заповедал ему «свято хранить церковно-славянский язык — святой язык молитвенного обращения к Богу».
А если какие-то слова непонятны нам, то мы всегда можем их узнать. И от этого стать богаче.
ДВУЯЗЫЧИЕ
По-церковнославянски народ и его речь называются одинаково — «язык». Они неразрывны. Люди ощущают, что принадлежат к той нации, с которой у них общая речь, история, культура. Общий корень. Он нас связывает, роднит.
У слов тоже есть корень — основа, на которой они строятся. Язык живой. В нём люди проявляют дар творчества, полученный от Бога. Понятия появляются и исчезают. Но по корню можно определить значение слова.
Два языка существовали в русском народе параллельно: высокий, предельно чистый язык богослужения — и яркий, метафоричный язык будничного общения. Последний обогащался словами из других языков — с востока, запада, севера, юга.
Постепенно выделялись разные языковые стили. Канцелярский, например, выражал юридические понятия — отвлеченные, схематичные. Научный, технический использовались в своих областях и были насыщены специальной терминологией.
Рождался литературный язык — и вбирал в себя все стили и наречия. Ведь художественная литература отражает разные стороны жизни общества.
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Конечно, великая русская литература началась с Крылова, Жуковского и Пушкина. Тяжёлыми и архаичными кажутся теперь писатели, творившие до них. А были они людьми талантливыми, остроумными, интересными.
Вот несколько строк из стихов Ломоносова. Обратите внимание, какие слова!
Бугристы берега, благоприятны влаги,
О горы с гроздами, где греет юг ягнят.
О грады, где торги, где мозгокружны браги
И деньги, и гостей, и годы их губят.
Стихи называются «О сомнительном произношении буквы г в российском алфавите». Были и тогда языковые споры:
От вас совета жду, я вам даю на волю:
Скажите, где быть га и где стоять глаголю?
Конечно, стих Пушкина уже другой — лёгкий, мелодичный:
…А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой бедный слог
Пестреть гораздо б меньше мог
Иноплеменными словами,
Хоть и заглядывал я встарь
В Академический Словарь.
Это из «Евгения Онегина». Слова весомы, значимы, не скомканы. Мысль отчётлива, остра. А сколько юмора!
Язык изменился и стал называться русским. В XIX веке на него перевели Евангелие — для домашнего чтения. Но церковнославянский, как и прежде, занимал своё место. Был языком соборной — сильной и полной молитвы. Соединял народ и разные поколения верующих в единое целое.
РЕФОРМАТОРЫ
После 1917 года большевики затеяли реформу русского языка. Из него были изъяты буквы, употреблявшиеся преимущественно в богослужебных книгах.
Между прочим, в народе большевиков звали большаками. А большак — это крупная дорога. Значит, новые правители воспринимались как «романтики с большой дороги». И это несомненно.
Их заслуга в том, что они научили читать всю страну. Грамотность стала стопроцентной. Зато книги, которые надо читать, спрятали от народа. Поэтому в эпоху официального атеизма не только буквы, но и многие понятия ушли из русского языка.
Словотворчество продолжалось в ином стиле. Создавались аббревиатуры: реввоенсовет, компрос, чека. В языке эти наименования ощущались как надрыв, инородность, насилие.
Многие русские слова были запрещены. В том числе само название страны — Россия. Существовал СССР, в котором жили советские люди.
Всё изменила Великая Отечественная война, начавшаяся в «пятилетку безбожия» — активного наступления на Церковь и верующих. В язык стали возвращаться прежние слова и понятия.
С большим трудом пробивала себе дорогу песня «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…» Слово «солдаты» употреблялось в русской армии, а в советской были красноармейцы.
И в стихах Константина Симонова появились солдатки:
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слово соединяло людей. Поэт передаёт это:
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в Бога не верящих внуков своих.
Церковь продолжала молиться на церковнославянском языке. Душа русского народа хранилась здесь. Это понимали даже люди, писавшие имя Бога с маленькой буквы.
СОКРОВИЩЕ
В 1990-е годы прошлого столетия все, кто пришёл в Церковь, стали активно осваивать церковнославянский язык. Какое богатство, какие смыслы нам открылись! Возникла связь времён. Наши прабабки и прапрапрадеды так же, как и мы, читали: «Да святится имя Твое!..» Молитва стала общей.
Теперь кириллицей называют шрифт. Не самый привычный для нас. Даже церковно-славянские тексты часто набирают современными буквами. Но от этого ценность славянской азбуки не становится меньше.
В IX веке братья Мефодий и Константин Философ отправлялись на проповедь воскресшего Христа. Несли славянам Евангелие и богослужебные тексты, переведённые на понятный язык. Византийский император писал славянскому князю: «Посылаю тебе сокровище дороже золота и драгоценных камней».
Те, кто согласен с этим, изучают родной язык, чтобы этим сокровищем можно было пользоваться — читать Евангелие, Псалтирь. И не забывают благодарить равноапостольных Мефодия и Кирилла, учителей славян. Молятся им.
24 мая — память равноапостольных Мефодия и Кирилла, учителей славянских
НИЧЕГО НЕ БОЙТЕСЬ!
Яркий южный Симферополь. Летом и осенью сюда приезжают тысячи людей. В городе не задерживаются. Быстро находят транспорт — и к Черному морю! А на обратном пути верующие обязательно заходят в Троицкий собор. К мощам святителя Луки Крымского.
ВОСПОМИНАНИЯ
1958 год. Архиепископу Крымскому Луке (Войно-Ясенецкому) 81 год. Одиннадцать из них он провел в ссылках и тюрьмах. И вот теперь, больной и ослепший, диктовал секретарю «Автобиографию» — воспоминания о долгой, трудной и прекрасной жизни. Его глуховатый голос звучал ровно, с удивительной внутренней силой. Он всегда так говорил. Слова просты и точны, ясны и полновесны:
«…теперь, на тридцать восьмом году своего священства и тридцать шестом году своего архиерейства, я вполне ясно понимаю, что моим призванием от Бога была именно проповедь и исповедание имени Христова. За долгое время своего священства я почти никаких треб не совершал, даже ни разу не крестил полным чином крещения».
Для кого владыка диктовал эти воспоминания? Возможно, для детей. Его жена рано умерла от чахотки. В 1919 году в Ташкенте арестовали известного хирурга и профессора Войно-Ясенецкого. Должны были расстрелять, но все-таки отпустили. Он рассказывал:
«А моя бедная больная Аня знала, что меня арестовали, знала, куда увели, и пережила ужасные часы до моего возвращения. Это тяжелое душевное потрясение крайне вредно отразилось на её здоровье, и болезнь стала быстро прогрессировать. Настали и последние дни её жизни. Она горела в лихорадке, совсем потеряла сон и очень мучилась. Последние двенадцать ночей я сидел у её смертного одра, а днём работал в больнице. Настала последняя страшная ночь. Чтобы облегчить страдания умиравшей, я впрыснул ей шприц морфия, и она заметно успокоилась. Минут через двадцать слышу: «Впрысни ещё». Через полчаса это повторилось опять…
Вдруг Аня быстро поднялась и села, довольно громко сказала: «Позови детей». Пришли дети, и всех их она перекрестила, но не целовала, вероятно, боясь заразить. Простившись с детьми, она легла, спокойно лежала с закрытыми глазами, и дыхание её становилось всё реже и реже… Настал и последний вздох.
Гроб заранее был приготовлен. Утром пришли мои операционные служанки, обмыли и одели мёртвое тело и уложили в гроб. Аня умерла тридцати восьми лет, в конце октября 1919 года, и я остался с четырьмя детьми, из которых старшему было двенадцать, а младшему шесть лет.
Две ночи я сам читал над гробом Псалтирь, стоя у ног покойной в полном одиночестве. Часа в три второй ночи я читал сто двенадцатый псалом, начало которого поётся при встрече архиерея в храме: «От восхода солнца до запада», и последние слова псалма поразили и потрясли меня, ибо я с совершенной несомненностью воспринял их как слова Самого Бога, обращённые ко мне: «Неплодную вселяет в дом матерью, радующуюся о детях».
Господу Богу было ведомо, какой тяжёлый, тернистый путь ждёт меня, и тотчас после смерти матери моих детей Он Сам позаботился о них и моё тяжёлое положение облегчил».
Матерью для его детей стала бездетная операционная сестра София Сергеевна Велецкая: «Она издали любила моих младших детей, но опасалась, что не сладит с Мишей, моим старшим сыном, потому что он обижает младших. Так и случилось… Мишу пришлось ей перевоспитывать».
ЕСЛИ УГОДНО БОГУ
Как-то профессор Войно-Ясенецкий выступал на православном съезде. И вот что произошло:
«…я неожиданно столкнулся в дверях с владыкой Иннокентием. Он взял меня под руку и повёл на перрон, окружавший собор. Мы обошли два раза вокруг собора, Преосвященный говорил, что моя речь (против обновленцев — прим.) произвела большое впечатление, и, неожиданно остановившись, сказал мне: «Доктор, вам надо быть священником!»
…у меня никогда не было мысли о священстве, но слова Преосвященного Иннокентия я принял как Божий призыв устами архиерея и, ни минуты не размышляя, ответил: «Хорошо, владыка! Буду священником, если то угодно Богу!»
«Через неделю после посвящения в диакона, в праздник Сретения Господня 1921 года, я был рукоположен во иерея епископом Иннокентием».
«Мне пришлось совмещать своё священническое служение с чтением лекций на медицинском факультете, слушать которые приходили во множестве и студенты других курсов. Лекции я читал в рясе с крестом на груди… Я оставался и главным хирургом Ташкентской городской больницы, потому служил в соборе только по воскресеньям».
Вскоре Войно-Ясенецкий принял монашество с именем Лука — в честь апостола и евангелиста Луки, который тоже был врачом. На епископскую хиротонию поехал в таджикский город Пенджикент (до него девяноста километров от Самарканда). Там отбывали ссылку два архиерея. В воспоминаниях читаем:
«Преосвященные Даниил и Василий встретили нас с любовью (…). С епископами жил ссыльный московский священник протоиерей Свенцицкий, известный церковный писатель, который тоже присутствовал при моём посвящении». «Архиереем я стал 18/31 мая 1923 года».
«ЧЁРНЫЙ ВОРОН»
«Спокойно прошла следующая неделя, и я… отслужил вторую воскресную всенощную. Вернувшись домой, я читал правило ко Причащению Святых Таин. В 11 вечера — стук в наружную дверь, обыск и первый мой арест. Я простился с детьми и Софией Сергеевной и в первый раз вошёл в «черный ворон», как называли автомобиль ГПУ. Так положено было начало одиннадцати годам моих тюрем и ссылок.
Четверо моих детей остались на попечении Софии Сергеевны. Её и детей выгнали из моей квартиры главного врача и поселили в небольшой каморке, где они могли поместиться только потому, что дети сделали нары, и каморка стала двухэтажной. Однако Софию Сергеевну не выгнали со службы, она получала два червонца в месяц и на них кормилась с детьми».
В тюрьме и ссылке владыку старались не только внутренне сломать, но физически уничтожить. Зимой возили на поселение за полярный круг! Он оставался спокоен. Лечил больных, делал хирургические операции в немыслимых условиях. И не терял чувства юмора:
«По прибытии в Енисейск я был заключен в тюрьму в одиночную камеру». «Я быстро заснул. Но вскоре проснулся, зажёг электрическую лампочку и увидел, что вся подушка и постель, и стены камеры покрыты почти сплошным слоем клопов. Я зажёг свечу и начал поджигать клопов, которые стали падать на пол со стен и постели. Эффект этого поджигания был поразительным. Через час… в камере не осталось ни одного клопа. Они, по-видимому, как-то сказали друг другу: «Спасайся, братцы! Здесь поджигают!» В последующие дни я больше не видел клопов, они все ушли в другие камеры».
«ПАСИ ОВЕЦ МОИХ»
«23 апреля 1930 года я был вторично арестован. На допросах я скоро убедился, что от меня хотят добиться отречения от священного сана. Тогда я объявил голодовку протеста».
«На восьмой день голодовки около полудня я задремал… Открыв глаза, увидел группу чекистов и врачей… Врачи исследовали моё сердце и шепнули главному чекисту, что дело плохо. Было приказано нести меня с кроватью в кабинет тюремного врача…
Главный чекист сказал мне: «Мы очень считаемся с вашей двойной популярностью — крупного хирурга и епископа. Никак не можем допустить продолжения вашей голодовки. Даю вам честное слово политического деятеля, что вы будете освобождены, если прекратите голодовку».
Я молчал. «Что же вы молчите? Вы не верите мне?» Я ответил: «Вы знаете, что я христианин, а закон Христов велит нам ни о ком не думать дурно. Хорошо, я поверю вам».
«Меня, конечно,.. не освободили, вопреки «честному слову» политического деятеля».
Владыку сослали на север — и там перевозили с места на место. Он вспоминал: «…перед вторым арестом я был уволен на покой Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Сергием. …со мною случилось тягчайшее несчастье и великий грех. Ибо я написал такое заявление: «Я не у дел как архиерей и состою на покое. При нынешних условиях не считаю возможным продолжать служение и потому, если мой священный сан этому не препятствует, я хотел бы получить возможность работать по хирургии. Однако сана епископа я никогда не сниму».
«Только в конце 1933 года я был освобождён и уехал в Москву». «В Москве первым делом явился я в канцелярию Местоблюстителя, митрополита Сергия. Его секретарь спросил меня, не хочу ли я занять одну из свободных архиерейских кафедр. Оставленный Богом и лишённый разума, я углубил свой тяжкий грех… страшным ответом: «Нет».
«…благодать Божия оставила меня. Мои операции бывали неудачны».
ОПЯТЬ АРЕСТ. И ВОЙНА
1937 год. Третий арест. Допросы конвейером — круглосуточно, без перерывов. Да ещё и вынужденный голод: «Передачи были запрещены, и нас кормили крайне плохо. До сих пор помню обед в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, состоявший из большого чана горячей воды, в которой было разболтано очень немного гречневой крупы».
На этот раз его сослали в Красноярский край. А дальше «наступило лето 1941 года, когда гитлеровские полчища, покончив с западными странами, вторглись в пределы СССР. В конце июля прилетел на самолете в Большую Мурту главный хирург Красноярского края и просил меня лететь вместе с ним в Красноярск, где я был назначен главным хирургом эвакогоспиталя 15—15». «В нём я проработал не менее двух лет, и воспоминания об этой работе остались у меня светлые и радостные. Раненые офицеры и солдаты очень любили меня. Когда я обходил палаты по утрам, меня радостно приветствовали раненые».
«В конце войны я написал небольшую книгу «О поздних резекциях при инфицированных ранениях больших суставов», которую представил на соискание Сталинской премии вместе с большой книгой «Очерки гнойной хирургии».
По окончании работы в эвакогоспитале 15—15 я получил благодарственную грамоту Западно-Сибирского военного округа. А по окончании войны был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.»
Священный Синод при Местоблюстителе Патриаршего престола митрополите Сергии приравнял моё лечение раненых к доблестному архиерейскому служению и возвёл меня в сан архиепископа».
СЛУЖЕНИЕ
«По окончании моей ссылки в 1943 году я возвратился в Москву и был назначен в Тамбов…» Вернулся к архиерейскому служению.
В Тамбове епархиальным секретарём владыки Луки был архиепископ Иннокентий Калининский (Леоферов). Это его слова: «Он очень правдив был, владыка Лука, до смешного правдив. Полагал, что и вокруг него все так же правдивы. А люди-то — сами знаете… Когда он уезжал из Тамбова, я в поезде его до Мичуринска провожал. Были мы с ним в купе одни. И владыка спросил:
— Скажите, какого самого большого порока мне следует избегать?
— Не доверяйте, пожалуйста, клеветникам, — сказал я. — По жалобам лжецов вы, Ваше Преосвященство, иногда наказывали ни в чём не повинных людей.
— Да? — изумился он. А потом, подумав, добавил: — С этим расстаться не могу. Не могу не доверять людям».
«В 1946 году я получил Сталинскую премию Первой степени…», — вспоминал святитель. И тогда же — «переведен на должность архиепископа Симферопольского и Крымского. Студенческая молодёжь отправилась встречать меня на вокзал с цветами, но встреча не удалась, так как я прилетел на самолете. Это было 26 мая 1946 года».
На этом воспоминания святителя Луки обрываются…
Владыка пережил новые гонения на Церковь. Опять закрывали храмы, травили и арестовывали верующих. Он помнил: его «призванием от Бога была именно проповедь и исповедание имени Христова» — и не изменял призванию. Господь сохранил его проповеди для нас. В день Покрова Пресвятой Богородицы святитель говорил:
— И знайте, и верьте, что малое стадо Христово непобедимо… Так… чего же нам смущаться, чего тревожиться, чего скорбеть?! Незачем, незачем!
Он умер в 1961 году 11 июня. И малое стадо не испугалось. Провожали владыку и врача тысячи людей. Тысячи приходят к нему сейчас. Каким же великим во Христе может стать человек, принявший милость Божию!
11 июня — память святителя Луки, исповедника, архиепископа Симферопольского