Преставилась к Богу инокиня Олимпиада — в миру Ольга Игоревна Алексеева. Она духовная дочь отца Георгия Бреева. Потому-то мы с ней познакомились несколько лет назад и записали это интервью. Тогда она ещё не была пострижена в инокини.
О матушке хорошо вспоминать, легко молиться. Упокой, Господи, её душу во святых Твоих обителях! Путь жизни у инокини Олимпиады был долгий и интересный. Но пусть она сама расскажет о себе.
Ольга Игоревна постелила на стол красивые салфетки, принесла сладости. Она внучка Константина Сергеевича Станиславского и правнучка Льва Николаевича Толстого.
— Интересно попить чаю у графини, — сказала я.
— Титулы передаются по линии отца, — ответила она. — Так что я купчиха.
— Как ваш отец — сын Станиславского оказался за границей? — спрашиваю свою собеседницу.
— Он заболел туберкулёзом, и Константин Сергеевич отправил его лечиться в Давос, в Швейцарию. Потом отец приехал во Францию, когда там гастролировал Художественный театр, и познакомился с моей матерью — внучкой Толстого. Они поженились, собирались вернуться в Россию, когда отец долечится. А тут их настигло предвоенное неспокойное положение.
— Накануне второй мировой войны?
— Да, и они во главе с моим дедушкой Толстым поехали в Марокко — французскую колонию. Тогда было модно и дёшево покупать там землю. Её купили — и отец стал фермером.
— Настоящим?
В ответ Ольга Игоревна засмеялась:
— Не умея ничего делать в этой области. Там был ещё мой дядя, который немножечко знал земледелие и помогал отцу. Потом французы какие-то объявились, начали разводить скотину.
— Когда это происходило?
— Мы уехали в 1938 году. Мне было пять лет. Сначала жили вне этих земель, потом построили на них дом.
Отец тяжело болел. И через какое-то время мы продали ферму, купили дом под Рабатом, столицей Марокко. Я пошла в католическую монашескую школу.
— Чувствовали себя там нормально?
— Абсолютно.
— Вы говорили по-французски?
— Нет, по-русски и по-арабски. В Рабате была православная церковь, и мы с няней каждое воскресенье ездили туда. Даже когда жили на ферме.
Няня (её звали Елисавета) была очень интересной женщиной. Она пришла к нам из Сибири. Родилась в день раскрепощения крестьян.
— В 1861 году?!
— Совершенно верно. Она сирота и всегда служила няней. У Толстых воспитывала моего дядю — маминого младшего брата Сергея Михайловича. Он стал в дальнейшем доктором и умер в Париже.
С Толстыми няня бежала из России — сначала в Турцию, потом во Францию. Тут у них не было денег её содержать — и она пошла работать к каким-то очень богатым людям. На те деньги, которые зарабатывала, приносила Толстым продукты, подкармливала их.
— Русская натура.
— Замечательная! И когда я родилась, мама предложила ей остаться в нашей семье. Няня подумала, согласилась и уехала с нами в Марокко. Там мы её и похоронили.
Няня была святой человек. В церковь она надевала красивый шёлковый платок (его ей мама подарила). Маленькая, толстенькая — такая кубышечка. И когда она шла на причастие, вся светилась. Я вспоминаю это каждый раз с умилением.
Когда война закончилась, я приехала во Францию к бабушке Глебовой-Толстой. Мои родители, к сожалению, разошлись. Мать осталась в Марокко, а отец отправился в Париж хлопотать об отъезде в Россию.
В Париже меня тоже отдали сначала в католическую школу. Потом, в преддверии отъезда я перешла в посольскую.
— А дальше?
— В 1948 году мы с отцом приехали в Советский Союз. Как раз последним рейсом морского дизель-электрохода «Россия». Он шёл из Америки, забрал в Марселе группу эмигрантов-возвращенцев — и мы доплыли до Одессы.
Благодаря тому, что у нас за спиной был Константин Сергеевич Станиславский, нас приняли очень хорошо. Встретила директор театра, отвезла в гостиницу — и там мы оставались неделю в карантине. Такое было установление.
А всех остальных посадили в автобус — и повезли в концентрационный лагерь. Причём одного сразу же застрелили — при въезде.
— Вы узнали об этом позже?
— Да. Это ужасно. Все так радовались! Мы прибыли на Пасху. А получилась трагедия.
Потом мы с отцом приехали в Москву. Константин Сергеевич построил две квартиры: для дочери — моей тётки и для сына. Отцовская квартира была занята, мы жили у тётки, пока сами не получили квартиру. И здесь я пошла в школу — в шестой класс.
— У вас появились проблемы?
— Да. Мне было пятнадцать лет. Я выходила из подъезда — и на улице всегда стоял какой-то человек, который шёл за мной. На углу стоял другой человек, он продолжал идти за мной до самой школы.
— Вы боялись?
— Я этого особо не понимала, настолько мы не привыкли к такому во Франции. Но было страшно просто потому, что какой-то мужчина шёл следом. А потом мне объяснили: он следит, с кем я встречаюсь. Может, что-то передаю.
Моя двоюродная сестра очень любила разговаривать по-французски. И первое, о чём нас предупредили, чтобы мы этого не делали на улице, потому что нас могут арестовать.
— Хорошо хоть предупредили!
— И мы больше молчали. Я тогда сразу разлюбила французский язык, стала его бояться. Хотя в школе была освобождена от уроков французского.
— А с храмом как складывалось? Вы же с отцом верующие.
— Отец мой собирался стать священником, готовился к этому в Париже. Когда мы приехали сюда, ему сказали, что чуть ли не все священники — кэгэбисты…
— Обманули…
— Посоветовали не ходить в храм, потому что это очень опасно. Иконы у тётки были спрятаны в сундуках. Такой на нас нагнетали страх! А жили мы в Брюсовом переулке, церковь возле дома — стена к стене…
Постепенно втянулись совсем в другую жизнь. И долго я ходила в церковь только на отпевания и на Пасху. Когда у меня родились дети в Москве, то на Пасху брала с собою их.
— А сколько детей?
— Три сына.
— Вы их крестили?
— Не сразу. Двух крестила во Франции, когда уехала туда.
— Где вы учились после школы?
— В инязе — институте иностранных языков.
— Изучали французский и освобождались от занятий?
— Французский, но на занятия ходила. Были нелады с грамматикой.
В конце 1960-х годов я впервые поехала во Францию. Мне не разрешали ездить к матери по приглашению. Говорили, что это нецелесообразно. Именно такое слово использовали.
Мой двоюродный брат был представителем авиакомпании «Эр-Франс» в СССР и как-то летел в самолёте с русским послом во Франции. Сказал ему с возмущением: «Как это так? Мою двоюродную сестру не выпускают из Москвы к матери». Посол посодействовал.
— Вы никогда не раскаивались, что в 1948 году вернулись в Россию?
— Нет, всё-таки у нас всё хорошо пошло. Мне Россия сразу понравилась. Я всегда воспитывалась в русском духе и чувствовала, что вернулась к себе домой. Это была моя Родина несмотря на то, что я родилась в Париже.
— И супруга своего вы тоже тут встретили?
— Да, хотя с мужем мы разошлись.
В 1974 году я окончательно вернулась во Францию к матери. Два сына уехали со мной — младший и средний. А старший не захотел, остался с отцом. Ему было семнадцать лет. У него девушка появилась — и это его, конечно, держало. Я ему говорила: «Миш, только не женись, подожди меня!» Но не успела я уехать, как они поженились. Так он остался в России.
А через полгода после моего отъезда тяжело заболел отец. И его схоронили без меня.
Во Франции я продолжала не ходить в церковь. Мама меня обвиняла: «Ты раньше была такая хорошая девочка. А сейчас — Пасха. Ты куличи печёшь, пасху готовишь, а в храм не идёшь!»
— Вы работали?
— Да, на одной фирме занималась переводами — с русского на французский и с французского на русский. Нагрузка большая, иногда приходилось даже до 12 часов ночи сидеть. Было много командировок — и по Франции, и в Россию. На полгода приезжала в Уфу — и там меня церковь уже притягивала. В старом городе было два храма, я потихонечку стала туда ходить.
— Стали захожанкой. Говорят, верующие делятся на прихожан, захожан, забежан.
— Ещё прохожан, — добавила Ольга Игоревна. — А после смерти мамы в 1982 году меня просто как силой какой-то толкнуло в церковь. И тут я уже просто не выходила из неё.
— В какой храм вы ходите в Париже?
— Трёх Святителей. Я там псаломщица.
— В вашем приходе много русских?
— В основном русские.
— А молодёжь идёт в храм?
— Да, но это новая молодёжь, которая приезжает во Францию и хочет там остаться.
— Я слышала, на Западе пустуют христианские храмы — протестантские, католические.
— Протестантские — не знаю, а католические в воскресенье переполнены. Люди возвращаются к вере. Вероятно, им надоела пустота, которая ни к чему не приводит, бесцельность. Для чего человек живёт?
— Как вы это для себя определяете?
— Чтобы выполнить свой земной долг и заслужить Царство Небесное.
— Вы общаетесь с Толстыми?
— С московскими и французскими — да. Когда в третий раз был слёт Толстых со всего мира, собралось восемьдесят человек.
— Слово слёт — хорошее: слетаться на самолётах. Родственников огорчает то, что Лев Николаевич отлучил себя от Церкви? В России многие негодуют по этому поводу.
— А родственники — нет. Большинство из них — совершенно не церковные люди. Многие приезжали из Швеции. По-русски они — ни слова не знают. Была панихида. В церковь в Кочетках, где Толстовский некрополь, они зашли, как заходят в магазин. Только некоторые из Толстых спросили, где продаются свечи, и поставили их. Такое впечатление, будто они мало что понимали. Полчаса панихиды некоторые стояли, некоторые искали, где присесть. Для них это непривычно, они стали западниками и отошли, к сожалению, от церкви.
— А со стороны Станиславских отношение к ней лучше?
— Нас только двое — две ниточки. И моя двоюродная сестра — верующая. Она живёт в Москве.
— Ваши дети рады, что вы увезли их во Францию?
— Сначала им было очень тяжело. У них друзья здесь остались. А сейчас они довольны. Младший Кирилл получил хорошее образование и на пять лет приехал в Россию. Он здесь представитель строительной фирмы. Каждое воскресенье ходит в храм. Сын его даже был алтарником в Париже.
Средний Максим занимается кино. Как все киношники, безденежный. Жена у него наполовину русская, она поёт. Как-то перебиваются.
У Максима были неприятности: он задолжал миллион франков. Позвонил мне в Москву.
— Вы тогда были в Москве?
— Да. Я сказала сыну, что, конечно, помогу ему, но таких денег у меня нет.
И я пошла к Матронушке. Она тогда ещё была похоронена на Донском кладбище. И не скажу, чтобы я очень молилась. Просто попросила о помощи.
Вечером звонит сын: «Мама, тут приехали американцы, немцы — и я заключил договоры на миллион франков».
Ровно на миллион — ни больше, ни меньше.
— По существу вы принадлежите двум странам. Какая-нибудь из них вам дороже?
— Нет, одинаково. К Франции я привыкла. Люди там не очень доброжелательные, всё-таки холодок чувствуется. Природа красивая, но слишком всё обработано. Лес пустоватый, не обросший. Русская природа мне, конечно, гораздо ближе.
…Для чего человек живёт? Ольга Игоревна ответила: «Чтобы выполнить свой земной долг и заслужить Царство Небесное». Она приняла постриг, стала инокиней Олимпиадой по благословению духовного отца. Он жил в России, в Москве.
Наталия ГОЛДОВСКАЯ