В аттестате зрелости Антона Павловича Чехова всего три пятёрки. Одна из них — по Закону Божиему. Его учителем в гимназии был протоиерей Фёдор Покровский — настоятель Таганрогского Успенского собора.
По воспоминаниям, отец Фёдор был яркой, талантливой личностью. Имел великолепный сильный голос. В соборе батюшку слышали в самых дальних углах. Проповеди протоиерей говорил живые, интересные. Антон Павлович даже писал, что слышал всего трёх настоящих ораторов, и один из них — Покровский.
Гимназисты любили своего преподавателя. Нам необходима встреча хотя бы с одним подобным человеком — и жизнь озаряется его талантом, становится богаче. Отец Фёдор беседовал с учениками о жизни, людях, событиях. Несомненно, Антон многое усвоил, общаясь с ним.
Протоиерей Покровский дал Чехову весёлую кличку — Антоша Чехонте. Под этим псевдонимом потом печатал свои рассказы начинающий писатель. Есть в псевдониме какая-то особая лёгкость — свойство гениев. Помните, как легко и просто вёл себя Моцарт у Пушкина? Говорил:
— Ведь он же гений — как ты да я.
А не-гений Сальери возмущался и роптал на Бога:
Я завидую; глубоко,
Мучительно завидую. — О небо!
Где ж правота, когда священный дар,
Когда бессмертный гений — не в награду
Любви горящей, самоотверженья,
Трудов, усердия, молений послан —
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!
Вряд ли протоиерей Фёдор Платонович Покровский имел дело с гениями до Чехова. Но он чувствовал в ученике что-то особенное, вероятно, родственное ему самому.
Однажды отец Фёдор сказал маме Антона Павловича:
— Из ваших детей, Евгения Яковлевна, не выйдет ровно ничего. Разве только из одного старшего Александра.
Антон слышал этот приговор. Так вспоминал младший брат Чехова. Было? Не было? Не нам судить. Но отношение учителя к ученику можно назвать одним словом — доброе.
Был момент, когда семья не могла платить за обучение Чехова в гимназии. Протоиерей Покровский ходатайствовал за ученика перед начальством. И Антону дали отсрочку, он занимался бесплатно.
Семья Чеховых переселилась в Москву. Антон остался в Таганроге один. Учился, подрабатывал, продавал вещи, посылал родным деньги. Они бедствовали. Бедствовал и он. И находил поддержку у отца Фёдора.
О своём законоучителе Чехов помнил всегда. В 27 лет писатель приезжал в Таганрог на Пасху. Написал сестре Марии подробный отчёт о поездке. Дважды упоминал отца Фёдора.
«Начинается утреня. Я беру Егора и иду с ним в собор. Извозчиков нет, и поневоле приходится идти пешком. В соборе прилично, чинно и торжественно. Певческая великолепна. Голоса роскошны, но дисциплина никуда не годится. Покровский поседел; голос его стал уже глуше и слабее».
«Покровский — благочинный. В своём муравейнике он гроза и светило. Держит себя архиереем. Его матушка мошенничает в картах и не платит проигрыша». Значит, ученик побывал в гостях у учителя.
Чехов прислал Покровскому подарок — серебряный подстаканник. Отец Фёдор был очень рад. Но ему хотелось иметь книги ученика. Яркая личность проявила себя и тут. Отец Фёдор остроумно попросил: «Поброунсекарствуйте старику». Легко придумал новое слово. Тогда, как и теперь, было много всяких изобретателей. Броун-Секар создал омолаживающую жидкость. Учитель просил продлить жизнь «старика» книгой, положительными эмоциями — и тем самым высоко оценил творчество Чехова.
Антон Павлович просьбу выполнил. Он подарил учителю два сборника. На обложке «Пёстрых рассказов» стоят два имени — А. Чехонте и в скобках Ан. П. Чехов. Вторая книга «Хмурые люди» посвящена Петру Ильичу Чайковскому — с его разрешения. Молодой писатель признан гениальным композитором.
Ранние рассказы Чехова весёлые и лёгкие, но они ещё и мудрые — таково свойство гения. Сегодня мы печатаем «Случай из судебной практики» Антоши Чехонте. В нём по-чеховски человек приходит к покаянию. В выборе темы, изложении материала, несомненно, присутствует влияние отца Фёдора.
Наталия ГОЛДОВСКАЯ
СЛУЧАЙ ИЗ СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ
Дело происходило в N…ском окружном суде, в одну из последних его сессий.
На скамье подсудимых заседал N…ский мещанин Сидор Шельмецов, малый лет тридцати, с цыганским подвижным лицом и плутоватыми глазками. Обвиняли его в краже со взломом, мошенничестве и проживательстве по чужому виду. Последнее беззаконие осложнялось ещё присвоением не принадлежащих титулов. Обвинял товарищ прокурора. Имя сему товарищу — легион. Особенных примет и качеств, дающих популярность и солидный гонорарий, он за собой ведать не ведает: подобен себе подобным. Говорит в нос, буквы «к» не выговаривает, ежеминутно сморкается.
Защищал же знаменитейший и популярнейший адвокат. Этого адвоката знает весь свет. Чудные речи его цитируются, фамилия его произносится с благоговением…
В плохих романах, оканчивающихся полным оправданием героя и аплодисментами публики, он играет немалую роль. В этих романах фамилию его производят от грома, молнии и других не менее внушительных стихий.
Когда товарищ прокурора сумел доказать, что Шельмецов виновен и не заслуживает снисхождения; когда он уяснил, убедил и сказал: «я кончил», — поднялся защитник. Все навострили уши. Воцарилась тишина. Адвокат заговорил и… пошли плясать нервы N…ской публики! Он вытянул свою смугловатую шею, склонил набок голову, засверкал глазами, поднял вверх руку, и необъяснимая сладость полилась в напряжённые уши. Язык его заиграл на нервах, как на балалайке… После первых же двух-трёх фраз его кто-то из публики громко ахнул и вынесли из залы заседания какую-то бледную даму. Через три минуты председатель принуждён был уже потянуться к звонку и трижды позвонить. Судебный пристав с красным носиком завертелся на своём стуле и стал угрожающе посматривать на увлечённую публику. Все зрачки расширились, лица побледнели от страстного ожидания последующих фраз, они вытянулись… А что делалось с сердцами?!
— Мы — люди, господа присяжные заседатели, будем же и судить по-человечески! — сказал между прочим защитник. — Прежде чем предстать пред вами, этот человек выстрадал шестимесячное предварительное заключение. В продолжение шести месяцев жена лишена была горячо любимого супруга, глаза детей не высыхали от слез при мысли, что около них нет дорогого отца! О, если бы вы посмотрели на этих детей! Они голодны, потому что их некому кормить, они плачут, потому что они глубоко несчастны… Да поглядите же! Они протягивают к вам свои ручонки, прося вас возвратить им их отца! Их здесь нет, но вы можете себе их представить. (Пауза.) Заключение… Гм… Его посадили рядом с ворами и убийцами… Его! (Пауза.) Надо только представить себе его нравственные муки в этом заключении, вдали от жены и детей, чтобы… Да что говорить?!
В публике послышались всхлипывания… Заплакала какая-то девушка с большой брошкой на груди. Вслед за ней захныкала соседка её, старушонка.
Защитник говорил и говорил… Факты он миновал, а напирал больше на психологию.
— Знать его душу — значит знать особый, отдельный мир, полный движений. Я изучил этот мир… Изучая его, я, признаюсь, впервые изучил человека. Я понял человека… Каждое движение его души говорит за то, что в своём клиенте я имею честь видеть идеального человека…
Судебный пристав перестал глядеть угрожающе и полез в карман за платком. Вынесли из залы ещё двух дам. Председатель оставил в покое звонок и надел очки, чтобы не заметили слезинки, навернувшейся в его правом глазу. Все полезли за платками. Прокурор, этот камень, этот лёд, бесчувственнейший из организмов, беспокойно завертелся на кресле, покраснел и стал глядеть под стол… Слёзы засверкали сквозь его очки.
«Было б мне отказаться от обвинения! — подумал он. — Ведь этакое фиаско потерпеть! А?»
— Взгляните на его глаза! — продолжал защитник (подбородок его дрожал, голос дрожал, и сквозь глаза глядела страдающая душа). Неужели эти кроткие, нежные глаза могут равнодушно глядеть на преступление? О, нет! Они, эти глаза, плачут! Под этими калмыцкими скулами скрываются тонкие нервы! Под этой грубой, уродливой грудью бьется далеко не преступное сердце! И вы, люди, дерзнёте сказать, что он виноват?!
Тут не вынес и сам подсудимый. Пришла и его пора заплакать. Он замигал глазами, заплакал и беспокойно задвигался…
— Виноват! — заговорил он, перебивая защитника. — Виноват! Сознаю свою вину! Украл и мошенства строил! Окаянный я человек! Деньги я из сундука взял, а шубу краденую велел свояченице спрятать… Каюсь! Во всём виноват!
И подсудимый рассказал, как было дело. Его осудили.